Monday, September 11, 2017

Приверженцы тишины /The Quiet Ones – Tim Kreider

Тим Крейдер, ноябрь 2012

С тех пор, как я перестал бывать в дешевых барах Балтимора, единственное место, где я продолжаю регулярно оказываться во враждебных столкновениях с моими ближними – это «тихий вагон» скоростного поезда «Амтрак» (Amtrak’s Quiet Car).


«Тихий вагон», если кто не знает, в поездах «Амтрак» обычно расположен сразу за вагоном бизнес-класса. Здесь запрещено громко разговаривать — любые беседы следует вести шепотом. Мобильные телефоны отключены; музыка и кинофильмы – только в наушниках. Об этом сообщают небольшие таблички, свисающие с потолка в проходе вагона, в сопровождении изображения пальца, приложенного к губам. Обычно проводник делает объявление, объясняя правила поведения. Тем не менее я часто вижу людей, не знающих правил «Тихого вагона» — они достают свои мобильные телефоны, дабы возобновить бесконечный разговор, только чтобы получить вежливый, но суровый выговор от пассажира по соседству.

Не так давно парочка, сидевшая рядом со мной по другую сторону прохода в «Тихом вагоне», всю дорогу от Нью-Йорка до Бостона разговаривала, даже после того, как два человека просили их перестать. После каждого замечания они ненадолго понижали голоса, но, словно в школьной столовой после того, как староста криком потребует тишины, громкость снова неумолимо увеличивалась. Болтовня была негромкой, но беспрестанной, а на фоне общей тишины сумасводящей словно капающий кран в три часа ночи. Всю дорогу до Бостона я раздумывал, беспокоит ли это меня настолько, чтобы я мог сделать им замечание. Когда мы приближались к месту назначения, мужчина профессорского вида, который дважды обращался к болтунам, встал, прошел назад и встал над ними. Он оказался весьма высоким. Он сказал им, что они были крайне невнимательны к другим людям, и что из-за них ему гораздо труднее сосредоточиться на работе, которой он занят в дороге.

«Сэр, — ответила девушка, — я уверена, что мы больше никому не мешаем».
«Нет, — сказал я, — это очень раздражает».
«Да», — подтвердила сидевшая позади них женщина.

«Видите, — спокойно сказал профессорского вида пассажир, — так всегда и бывает. Я единственный делаю вам замечания. Но на самом деле здесь полный вагон таких же как я людей, которым вы мешаете».

В интервью 2006 года Дэвид Фостер Уоллес (американский писатель, David Foster Wallace) отметил: «примечательно то, что мы больше не желаем, чтобы было тихо».

В магазинах и ресторанах звучит вездесущая фоновая («меблировочная») музыка или спутниковое радио; в барах обычно расположено от одного до семнадцати телевизоров, по которым орут канал Fox и футбольные трансляции; реклама и 30-секундные циклы новостей играют на экранах в такси, лифтах и туалетах. Даже некоторые библиотеки, чьи профессиональные зашикиватели (shushers) некогда фигурировали в мультфильмах и комедийных сериалах, теперь оборудованы музыкальным фоном и специальными отдельными зонами, предназначенными для «тихого обучения», чем ранее и были библиотеки.

Люди тоже стали громогласнее. Они обстоятельно и в деталях жалуются на свои разводы или желчные пузыри, сидя в метре от вас в ресторанах. Внушающий ужас типаж из поезда Amtrak – пассажирка, которая принимается трещать по мобильному в тот самый момент, когда садится, и не вешает трубку, покуда не доберется до своей остановки, будучи не в силах вынести даже одного нерассредоточенного мгновения наедине с самой собой. Люди упражняются в читке рэп стишков в автобусе или метро, отрывисто выкрикивая вирши под свои iPod’ы так, словно они одни у себя в дУше. Уважение общего публичного пространства становится столь же причудливо устаревшим, как обычай приподнимать шляпу, приветствуя даму – нынче, когда концепция мест общего пользования вымерла почти так же, как шляпы и дамы.

В своем недавнем трактате по данному вопросу (название, к сожалению, непечатно) философ Аарон Джеймс [Aaron James; профессор философии в Гарварде; речь о его книге Assholes: A Theory] постулирует, что люди с подобным типом личности настолько сильно бесят, — даже когда причиняемые ими неудобства незначительны, — потому что они отказываются признать нравственную реальность тех, кто их окружает. (Тезис Джеймса о том, что эта забывчивость коррелирует с ощущением своего особого права подтверждается моим наблюдением: толпа в поезде Аmtrak, где стоимость проезда на уровне авиакомпаний действует как фактический классовый барьер, — в целом громче и невнимательнее к окружающим, чем воображаемая чернь в автобусе). Это патология, выглядящая всё более общепринятой, — как я подозреваю, отчасти потому, что люди сейчас проводят так много времени в солипсистском* раю интернета, вынося с собой в реальный мир его иллюзию невидимого (и безмолвного) всеведения.
[*Солипсизм — разновидность идеализма, утверждающая, что несомненной реальностью является только мыслящий субъект, а все др. индивиды и предметы существуют лишь в его сознании].

Те из нас, кто презирает эту тенденцию, лишены голоса или принадлежности к какой-либо стороне, не говоря уже о чем-то наподобие лобби. Существуют группы по борьбе с шумовым загрязнением (anti-noise-pollution), но они могут сражаться лишь в ограниченных перепалках по поводу местных неудобств; война проиграна. Невозможно быть услышанным, когда твоя позиция тиха, — теперь, когда все публичные дебаты превратились в крикливые состязания. Быть приверженцем тишины в нашем обществе — такое же донкихотство и нелепость, как являться защитником красоты, или человеческой жизни, или любого другого не подлежащего монетизации товара.

И поэтому громкость постепенно увеличилась, идиотический шум вторгался в одно место за другим — общественный транспорт, приёмные и залы ожидания, театры, музеи, библиотека, — покуда этот последний бастион вежливости и спокойствия, Тихий вагон, не сделался полем битвы, где мы, молчаливые, прижатые к стенке, наконец, удерживаем нашу территорию. Тихий вагон — это Фермопилы [горный проход в Греции], это Масада [древняя крепость у юго-западного побережья Мёртвого моря, в Израиле], это Форт Макгенри [The Fort McHenry] тишины — вот почему его завсегдатаи и сторонники так скоры на упрёки, так склонны делать из этого Большую Проблему, и вот почему, когда чужаки неизменно усаживаются и пускаются в свою спонтанную околесицу, они зачастую оказываются в окружении ужасающе враждебной толпы профессоров, старушек и очкариков, готовых вытолкать их прочь.

В конце концов я оказался на неправильной воюющей стороне. Я сидел на своем месте, слушая негромкую музыку через наушники и печатая на ноутбуке, когда мужчина, сидевший через проход от меня — вы приняли бы его за архивариуса или музыковеда, — начал делать мне знаки.

«Простите, сэр, — сказал он. — Возможно, вы этого не сознаёте, но ваш стук по клавиатуре беспокоит окружающих. Это Тихий Вагон, куда мы садимся, дабы избавиться от электронных бипов и всхлипов окружающих людей». Он действительно так и сказал: «бипы и всхлипы».

«Я преданный приверженец Тихого вагона», — возразил я. И да, я сказал «преданный приверженец». Мы на самом деле говорим так в Тихом вагоне; мы книгочеи. «Я не говорю по мобильному телефону и не веду громких бесед...»

«Я не говорю о разговорах по мобильному телефону, — сказал он. — Я говорю о стуке по клавиатуре, который действительно очень громкий и нервирующий».

Я был в растерянности. Я учился печатать на пишущей машинке, и, вероятно, до сих пор ударяю по клавишам ноутбука с рудиментарной силой. «Ладно, — сказал я, пытаясь понять, кто из нас, если не оба, в данной ситуации зануда. — Вряд ли я перестану печатать. Я писатель; я сел в этот вагон, чтобы поработать».

Он был вежлив, но непреклонен: «Если вы не прекратите, я буду вынужден обратиться к проводнику».

Оглядевшись, я увидел, что Тихий вагон не переполнен; было много свободных мест. «Я не собираюсь покидать этот вагон, — сказал я ему, — но поскольку это вас беспокоит, я пересяду на другое место».
Он меня очень любезно поблагодарил, как и женщина, сидевшая напротив: «Было действительно довольно громко», — прошептала она.

Когда поезд подошел к моей остановке, мне пришлось снова пройти мимо мужчины. «Рад, что мы смогли достичь мирного сосуществования», — сказал я, минуя его. Он поднял палец, задерживая меня на мгновение. «Не бывает конфликта интересов, — изрёк он, — между рациональными людьми». Подобное утверждение мне показалось сомнительным, но я оценил этот жест примирения. Цитата оказалась из книги Айн Рэнд (Ayn Rand, 1905-1982). Я же говорил, что именно так мы изъясняемся в Тихом вагоне.

Мы — клан, племя, мы, тихони, — читатели и мыслители, мы письмописатели, мы мечтатели и глазетели из окон. Мы воспитанные люди, любезные сверх меры, презирающие проявления гнева как нечто ребяческое и постыдное. Но Тихий вагон — это наша территория, последняя резервация, в которую нас загнали. И нас могут довести до предела. Наше послание к варварам, которые будут как бульдозеры вторгаться в наше убежище со своей болтовнёй и дурацкими гаджетами: # @ $% &!

Тим Крейдер – автор сборника эссе и карикатур под названием «Мы не учимся ничему» (“We Learn Nothing”).

источник

Перевод с английского – Елена Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Tuesday, August 15, 2017

Всегда, Рэйчел... /several letters of Rachel Carson to Dorothy Freeman

Рэйчел Карсон (Rachel Carson, 1907—1964), американский специалист по биологии моря, писательница, защитница окружающей среды.

46-летняя Рэйчел Карсон впервые встретилась с 55-летней Дороти Фримен (Dorothy Freeman) летом 1953 года на Саутпорт Айленд, штат Мэн (Southport Island, Maine).

Узнав, что знаменитая писательница будет её соседкой, Дороти отправила Рэйчел приветственное письмо. Это стало началом очень близкой дружбы, продлившейся до самой смерти Рэйчел. Отношения между подругами поддерживались, в основном, посредством переписки. Летние месяцы они проводили вместе в штате Мэн. За двенадцать лет Рэйчел и Дороти написали друг другу почти 900 писем.

Линда Лир (Linda J. Lear), биограф Рэйчел Карсон, писала, что «Карсон остро нуждалась в преданном друге и единомышленнике, который мог бы выслушать без нотаций и советов, принимая её как она есть, целиком – и как женщину, и как писателя».
Всё это Рэйчел обрела в лице Дороти. У подруг было множество общих интересов, главным из которых всегда оставалась любовь к природе.
В разлуке они начали регулярно обмениваться письмами; лето проводили вместе, старались встречаться, едва только позволял им график.

Свидетели их дружбы говорили, что «выражение приязни и любви ограничивалось письмами, лишь иногда – пожатие рук или прощальный поцелуй». Дороти Фримен показывала отдельные письма Рэйчел своему мужу, пытаясь объяснить ему характер её отношений с Карсон. Но бóльшую часть своей переписки подруги тщательно оберегали от посторонних глаз.

Незадолго до смерти Рэйчел, они с Дороти уничтожили сотни писем.

Сохранившиеся письма были опубликованы в 1995 году в книге «Всегда твоя, Рэйчел: Переписка Рэйчел Карсон и Дороти Фримен 1952-1964 годов; сокровенное описание удивительной дружбы» (Always, Rachel: The Letters of Rachel Carson and Dorothy Freeman, 1952–1964: An Intimate Portrait of a Remarkable Friendship), издательства Бикон Пресс (Beacon Press).
Редактором издания стала внучка Дороти Фримен, Марта (Martha Freeman).

Один из рецензентов написал, что героини книги «подпадают под характеристику крепкой женской дружбы, предложенную Кэролин Хейлбрун (Carolyn Heilbrun, см. о ней в статье) – когда неважно, гетеро- или гомосексуальны подруги, любовницы они или нет, а важно то, что их объединяет прекрасная энергия работы в общественной сфере».

источник

* * *
Отзывы о книге на Goodreads:

• Меган Портилло (Meghan Portillo):

Вам не обязательно читать какие-либо книги Рэйчел Карсон, чтобы в полной мере оценить письма, которые она писала своей лучшей подруге. Эти письма [в книге] (три четверти которых написала Рэйчел) рассказывают о любви и силе её дружбы с Дороти Фримен; они дают возможность бросить взгляд на реалии жизни в 1950-1960-е годы – в частности, на мир издательского дела и природоохранный; письма раскрывают страх и отвагу Рэйчел во время её борьбы с раком груди. Она не вдается в подробности процесса написания «Безмолвной весны», но становится очевидно: то, что она написала и опубликовала эту книгу – сродни чуду. Сражение Рэйчел с раковым заболеванием может стать вдохновением для любого. Но о чем бы ни шла речь в этих письмах, главенствует её любовь к Дороти. Сохранились лишь несколько писем от Дороти, но даже те немногие, которые включены в эту книгу, объясняют, почему она и Рэйчел стали такими близкими друзьями.
Письма, собранные в книге, вызывают множество эмоций: страх, горе, эйфория, предвкушение, ужас, ярость, смущение, ощущение тревоги, признательность, любовь.
Эта книга – повествование о том, какой должна быть дружба.
На фото: Дороти и Рэйчел, 1950-е годы

• Марк:
Почти неловко читать такие интимные письма, зная, насколько Рэйчел ценила неприкосновенность своей частной жизни. Но, принимая во внимание, что редактором издания стала внучка Дороти Фримен, перед началом этого проекта советовавшаяся с бабушкой, читатель чувствует себя не соглядатаем, но, скорее, удостоившимся редкой чести другом.

* * *
Марта Фримен (внучка Дороти) – из предисловия редактора (см. Always, Rachel...):

Прелюдией к личному знакомству Рэйчел и Дороти послужил обмен письмами в декабре 1952 года.
Летом 1952 года Стэнли Фримен (Stanley Freeman), муж Дороти, получил в качестве подарка на день рождения книгу Карсон «Море вокруг нас» (The Sea Around Us, 1951). Супругам книга очень понравилась, и когда Дороти узнала, что её автор строит коттедж на Саутпорт Айленд (где проводила каждое лето и семья Фрименов), Дороти написала Рэйчел приветственное письмо.
Рэйчел Карсон (46) и Дороти Фримен (55) встретились летом 1953 года в Мэне – мне тогда было несколько месяцев от роду. Той же осенью завязалась оживленная переписка – только за первый год набралось более 90 писем. Обмен письмами (Рэйчел из Мэриленда и Дороти из Массачусетса) продолжался в течение последующих 11 лет – осенью, зимой и весной, когда подруги были в разлуке. Летом они жили на Саутпорт Айленд в своих летних коттеджах и проводили много времени вместе.

Дороти Мёрдок Фримен (Dorothy Murdoch Freeman, 1898 - 1978) каждое лето своей жизни проводила – сначала с родителями, а потом со своей семьей – в летнем доме на Саупорт Айленд. В 1924 году она вышла замуж за Стэнли Фримена, у них родился сын, Стэнли-младший (мой отец).

Основой дружбы Рэйчел и Дороти стала их беззаветная любовь к миру природы. Однако подруг объединяли и другие интересы, а также схожее мировосприятие.

Еще в середине 1930-х умер отец семейства Карсон и старшая сестра Рэйчел, Мэриэн, две дочери которой – остались жить с Рэйчел и её матерью.

В 1952 году, когда Рэйчел получила первое письмо от Дороти, она жила в Мэриленде со своей матерью, Марией Карсон. Рядом жила племянница Рэйчел, Марджори (страдавшая артритом и диабетом), и её маленький сын Роджер. Тут же жил старший брат Рэйчел, Роберт, и её вторая племянница, Вирджиния.
Рэйчел оказывала всем им финансовую и эмоциональную поддержку.

Письма подруг оказались у меня, потому что в завещании Рэйчел распорядилась после своей смерти вернуть всю коллекцию писем Дороти. В середине 1970-х Дороти начала рассказывать мне о своей переписке с Рэйчел; о том, как они договорились и выбрали для уничтожения отдельные письма.
В первые годы их дружбы, когда Дороти гостила в доме Рэйчел в Мэриленде, подруги сожгли многие письма от Дороти в камине.
По завещанию Дороти, оставшиеся письма, её и Рэйчел, перешли ко мне.
На протяжении переписки Рэйчел уничтожала многие письма от Дороти. Наверное, этим объясняется тот факт, что из 750 писем, оказавшихся у меня в руках, три четверти – от Рэйчел.

* * *
В конце 1952 года, незадолго до приезда Рэйчел с матерью в Саутпорт Айленд, местная домохозяйка по имени Дороти Фримен отправила ей письмо, тепло приветствуя от имени сплочённой общины островных жителей. (Карсон была уже знаменитой писательницей — её вышедшая в 1951 году книга «Море вокруг нас»/The Sea Around Us побила рекорды продаж, полтора года возглавляя списки бестселлеров).
Их переписка скоро расцвела в дружбу, и женщины с нетерпением ждали первой личной встречи.

*
Вест Саутпорт, 28 сентября 1953
Дорогая Дороти,
[…]
Каждое твое письмо принесло мне массу удовольствия. Мне кажется, что я знаю тебя много лет, а не несколько недель, ведь время не имеет значения, когда двое людей думают и чувствуют одинаково по поводу столь многих вещей.

И я рада, что книги (и я сама) выдержали проверку перечитыванием, после того, как ты познакомилась с автором. Теперь, когда я тебя знаю, я ценю твою преданность написанному мной еще больше. […] Если возможно простое объяснение, думаю, дело в том, что мои сенсорные впечатления и эмоциональный отклик на мир природы коренятся в раннем детстве, а знание фактов приобретено гораздо позднее. Например, до моего второго курса в колледже у меня не было формального биологического образования, однако я всю мою жизнь чувствовала себя как дома среди созданий дикой природы. А океан я любила чисто компенсаторно/замещающе (vicarious) – задолго до того, как увидела его.

*
Миртл Бич (Myrtl beach), Южная Каролина, 5 ноября 1953
Дорогая Дороти,
[…]
...ты обладаешь необыкновенной способностью помещать в письма себя самоё. Это нечто крайне редкое. Когда я вдалеке от некоторых моих друзей, которыми дорожу, я чувствую себя оторванной от них – просто потому, что те качества, которые я люблю в них, так смутно отражаются в их письмах. Но совсем иначе с тобой...

*
11 декабря 1953
Моя дорогая Дороти,
[...] думаю, стремительное цветение нашей дружбы, безудержный темп нашей переписки отражают ощущение, осознанное нами или нет, тех «потерянных, потраченных» лет, и желание наверстать всё то время, когда мы могли наслаждаться дружбой, – это тоже сблизило нас.
[…] Ой, милая, я ничего не рассказала тебе о нашей черной Джеффи [новый котенок Рэйчел], она совершенное чудо.

*
21 декабря 1953
Моя дражайшая [Дороти],
[…]
Рождество приносит, прежде всего, ощущение сияющего удивления, звёздного чуда – от самого первого, сверкающего сквозь годы, к чуду дружбы, тепла и радости, наполняющих людские сердца, когда они испытывают это редкое и прекрасное – чувство идеального общения с другим человеком. И вот, этим вечером я хочу сказать спасибо тебе за те бесценные дары дружбы, любви и понимания, которые нельзя купить и никогда ничем не заменить.
С глубочайшей любовью, всегда,
Рэйчел

30 декабря 1953 года Карсон гостила в доме Фрименов, оставшись ночевать.
*
1 января 1954
Моя дорогая, нет ничего, что мне хотелось бы в тебе изменить, если бы я могла!
...Я всегда любила эти строки Китса, а теперь они вспоминаются мне как описание существующего между нами чувства:
— Прекрасное пленяет навсегда.
К нему не остываешь. Никогда
не впасть ему в ничтожество. Все снова
нас будет влечь к испытанному крову
с готовым ложем и здоровым сном.
[Джон Китс, из поэмы «Эндимион», в переводе Б. Пастернака]
Я уверена, любимая моя, что это будет радость навечно, возрастающее с годами очарование, и в промежутках наших разлук, в сердце каждой из нас будет крохотный оазис покоя и “сладких сновидений”.
*
Дороти была замужем и любила свою семью. Но вскоре она заняла центральное место в жизни Рэйчел. Их дружба носила в основном эпистолярный характер, однако изобиловала нежностью такой силы и выражалась языком столь романтичным, что слово «дружба» здесь кажется неточным. Карсон обращается к Дороти: «дорогая», «моя единственная любимая».

Письмо, датированное февралем 1954 года, завершается так: «Бесценная — всегда и всегда — я так сильно люблю тебя» — типичное проявление их взаимной привязанности.
В другом письме, где речь идет о планирующейся встрече (их второй личной встрече), Карсон восклицает: «Но, милая, я так сильно желаю быть с тобой рядом, что это причиняет боль!»

В то же время, дружба двух женщин никогда не была тайной. Дороти показывала письма подруги своему мужу, на что Рэйчел отреагировала с искренней радостью:
На фото: 1955 год. Стэн, Дороти Фримен и Рэйчел - у неё на коленях белка.

«Как мило с его стороны – сказать то, что он сказал. Наверное, это последний штришок совершенства во всем этом эпизоде... Для меня так много значит сознание того, что у тебя такой понимающий, любящий и прекрасный муж... Я хочу, чтобы он знал, как много ты значишь для меня».

В течение оставшихся 12 лет жизни Рэйчел, именно любовь и неизменная преданность Дороти держала на расстоянии болезненное одиночество писательницы-ученой и приступы её депрессии; разжигала её творческое и интеллектуальное воображение; питала её провидческий дух, – покуда Рэйчел в своих работах формулировала, облекая в слова, некоторые из наиболее влиятельных идей ХХ века.

В невероятно красивом письме, датированном началом февраля 1954 года, Рэйчел описала главенствующую роль Дороти в своей жизни:

«Я не думаю, чтобы кому-либо было доподлинно известно, кáк работает писатель (а самому писателю, наверное, менее всего!), или чем должен подпитываться его дух. Всё, в чем я уверена, это в том, что мне совершенно необходимо знать, что есть кто-то, кто по-человечески глубоко предан мне, и кто обладает способностью и глубиной понимания, чтобы разделять, компенсаторно [замещающе], подчас сокрушительное бремя творческих усилий; кто осознаёт и ценит душевную боль, великую усталость разума и тела, редкие приступы отчаяния, которые это может вызывать — человек, который заботится обо мне и о том, чтó я пытаюсь создать...

Те немногие, кто понял проблему творчества, не были людьми, близкими мне эмоционально; те, кто любил мою не-писательскую составляющую, странно-парадоксальным образом не понимали писательского труда вовсе! А потом, моя дорогая, в моей жизни появилась ты! ...Уже при первой встрече с тобой я знала, что захочу увидеться еще, — прежде чем ты покинула Саутпорт, я уже любила тебя, — и прошлой осенью, в самом начале нашей переписки, я начала чувствовать возможность [твоего] полного проникновения в интеллектуальную и творческую часть моей жизни, а также сделаться моим любимым другом. И день ото дня всё, что я почувствовала в тебе, сбылось, и оказалось даже прекраснее, чем я могла мечтать...

Я ощущаю такой всплеск счастливого удивления каждый раз, когда бросаю думать о том, каким образом в столь мрачные времена и когда я меньше всего ожидала, в мою жизнь вошло нечто столь прекрасное и глубоко удовлетворяющее».

Вышеприведенное письмо было ответом Дороти Фримен, которая несколькими днями ранее размышляла об их отношениях и в трансцендентном изумлении вопрошала Рэйчел:
«Разве никогда не поражало тебя то, что ты оказалась внутри столь всепоглощающего эмоционального переживания?»

Неделю спустя Рэйчел вернулась к этому вопросу и ответила еще более прямо:

«С тех пор я задавалась вопросом... не забыла ли я прояснить, что — помимо интеллектуального удовлетворения, о котором я, видимо, раздумывала слишком много — для меня, как и для тебя, это “всепоглощающее эмоциональное переживание”. Если забыла – думаю, теперь я могу быть уверена: твое сердце всё это знает.
Сегодня я думала (с глубокой благодарностью, о которой ты, надеюсь, знаешь) о том, как чудесно поддерживает меня уверенность в твоей неизменной, круглосуточной преданности и заботе. Без этого я не знаю, чтó делала бы сейчас, когда выпадает так много мрачных (во всех других отношениях) дней».
Одной из прекрасных сторон их отношений была безбрежная взаимная духовная щедрость. Рэйчел, благодаря подругу за всё, что та привнесла в её жизнь, размышляет – дала ли она сама что-то в ответ:

«Поскольку одним из первых впечатлений с самого начала было прелестное качество твоей семейной жизни, я знала... дело тут не в недостатке любви. Нельзя пробыть с тобой и Стэном даже недолгое время, не осознав при этом, насколько вы близки и преданны друг другу.
Не может ли быть так, что сам факт того, что ты испытала и сама излила так много любви, сделал тебя еще более восприимчивой к преданности, проявленной вот этим новичком в твоей жизни.
Недели назад ты так красиво написала о том, что способность человека дарить любовь возрастает по мере практикования в этом; так что, возможно, чем больше любви дают нам – тем больше любви мы способны поглотить, и в этом отношении никто никогда не пресытится. И я знаю, что тот факт, что мы в невероятной степени “родственные души”, возможно, заключается в самом сердце нашей любви.
Но чем больше я раздумываю над сказанным нами обеими, тем сильнее чувствую, что есть нечто такое, что, верно, всегда будет смутным и неуловимым — всецело это нечто большее, чем сумма различных “причин”. Генри Бестон [Henry Beston, один из любимых авторов Рэйчел, незадолго до того рецензировавший её книгу «Под морским ветром»], пишет в своей статье, которую я высылаю тебе сегодня: “солнце – это всегда нечто большее, чем гигантская масса ионов, это великолепие и тайна, сила и божественность, это жизнь и символ жизни”. Наш анализ был красив, утешителен и удовлетворяющ, но он, вероятно, никогда не будет завершенным – никогда не охватит всего “великолепия и тайны”».

С течением времени “великолепие и тайна” между подругами всё ширились. Два года спустя Рэйчел пишет Дороти:

«Моя дорогая и единственная,

В день твоего рождения хочу сказать — как будто ты до сих пор не знаешь этого, — как нежно я тебя люблю. Ты заняла в моей жизни место, которое не заполнит никто другой, и странно теперь оглядываться и созерцать все пустые годы, где не было тебя. Но, наверное, нам не следует сожалеть об этих годах – вместо этого мы должны просто отдаться чувству удивления и признательности за то, что дружба, столь удовлетворяющая и наполненная радостью и красотой, смогла прийти к каждой из нас в середине жизни – когда, возможно, мы сильнее всего нуждались в этом!
[…]
Дорогая, знаешь ли ты, как чудесно, что у меня есть ты? Надеюсь, знаешь.
Люблю,
Рэйчел».

Весной 1960 года, как раз в период её работы над главами книги «Безмолвная весна», посвященными канцерогенному воздействию химикатов, у Рэйчел Карсон диагностирован рак груди. Была сделана операция, но к декабрю стало очевидно – рак прогрессирует, дал метастазы.

В сентябре 1963 года Рэйчел пишет поразительное письмо своей подруге Дороти:

«10 сентября 1963 года,

Дорогая и единственная,

Это постскриптум к нашему утру в Нивагене (Newagen). Думаю, я сумею написать лучше, чем сказать.
Для меня это были самые чудесные часы этого лета, все подробности останутся в моей памяти: это синее сентябрьское небо, шум ветра в хвойных деревьях, прибой над камнями, занятые поиском корма чайки, садящиеся на берег с умышленной грацией, далекие очертания Гриффитс Хэд [Griffiths Head, лагуна около Саутпорта, Мэн] и Тодд-пойнт [Todd Point, пляж], такие четкие, а подчас полузаметные в завитках тумана.

А ярче всего запомнятся мне бабочки-монархи, это неспешное дрейфование на запад одной маленькой крылатой формы за другой, каждая влекома какой-то невидимой силой.
Мы немного поговорили о миграции бабочек, об истории их жизни. Они вернулись? Мы подумали – нет; для большинства, по крайней мере, это было заключительное путешествие в их жизни.
Но сегодня днем, при этом воспоминании, мне пришло в голову, что это было счастливое зрелище, что мы не чувствовали печали, говоря, что возвращения не будет. И правильно — ибо когда живое существо подошло к завершению своего жизненного цикла, мы принимаем этот финал как естественный.
Для бабочки-монарха этот цикл измеряется известным периодом в несколько месяцев. Для нас мера – нечто иное, о протяженности чего мы знать не можем. Но мысль та же: когда этот непостижимый цикл закончил своё течение, — тогда то, что жизнь подошла к концу, естественно и не огорчительно.
Вот чему научили меня эти ярко мерцающие частицы жизни тем утром.
Я обрела в этом глубокое счастье, — надеюсь, сможешь обрести и ты.
Спасибо тебе за это утро.
Рэйчел»

В другом письме, написанном за три месяца до смерти, но доставленном адресату после её смерти, Рэйчел снова мысленно возвращается к теме своего умирания, с точки зрения своих отношений с Дороти, великого дара в жизни:

«Милая [Дороти],
[…]
Когда я вспоминаю многочисленные прощания, отметившие десятилетие (почти) нашей дружбы, я понимаю, что они были почти невразумительными. Я помню, главным образом, великое вскипание мыслей, которые как-то не облачались словами — молчание, отяжеленное недосказанным. Но раньше, мы это знали или на это надеялись, всегда оставался другой шанс — и всегда были письма, чтобы восполнить пробелы.

Я прожила стóящую жизнь, полную удовлетворённости и вознаграждений, какие даются немногим, и если она должна закончиться сейчас, я чувствую, что добилась почти всего, что хотела сделать. Это было бы неправдой два года назад, когда я впервые осознала, что времени у меня осталось мало, и я так благодарна за это дополнительное время.

Очень сожалею, милая, о твоей печали, о том, что оставляю Роджера [11-летний сын племянницы, которого она усыновила], когда мне так хотелось увидеть его взросление, о дорогой Джеффи [кошка Рэйчел, на фото слева], чья жизнь связана с моей.
[...]
Но хватит об этом. О чем я хочу писать – так это о радости, веселье и счастье, которые мы пережили вместе, — хочу, чтобы ты помнила именно об этом, — хочу жить в твоих счастливых воспоминаниях.
Я напишу об этом подробнее. Но сейчас я истощена и должна погасить свет.
А пока что – у меня есть слово — и моя любовь будет жить всегда.
Рэйчел»

В последнем письме, написанном, когда Дороти ехала к умирающей подруге, чтобы проститься с ней, но доставленном лишь две недели спустя после смерти Рэйчел:

«Моя дорогая,

Ты отправилась в путь, ко мне, этим утром, но у меня странное чувство, что когда ты приедешь, меня здесь может не быть, — так что, если подобное произойдет, это просто маленькая дополнительная записка на прощанье. В последние несколько дней было много болей (сердце), и каждая моя косточка измучена. А этим вечером нечто странное происходит с моим зрением, что может ничего не значить.
Но, конечно, я подумала: что, если я не смогу писать — не смогу видеть, чтобы написать — завтра?
Так что – одно слово, прежде чем я погашу свет.
[...]
Дорогая, — если вдруг сердце меня убьет, ты просто знай, насколько легче мне станет.
Я лишь скорблю, покидая моих любимых.
Тем не менее, что касается меня, всё вполне хорошо. Недавно я сидела у себя в кабинете, играла Бетховена и обрела ощущение подлинного покоя и даже счастья.
Никогда не забывай, дорогая и единственная, как сильно я любила тебя все эти годы.
Рэйчел»

Использованные источники:1; 2; 3

Подбор материалов, перевод с английского – Елена Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

To be updated

См. также биографию Рэйчел Карсон

Wednesday, June 14, 2017

Какими взрослыми становятся жертвы психологического насилия/ When You've Experienced Childhood Emotional Abuse

Говорят, что «от детства никто не отделается невредимым» (“no one escapes childhood unscathed”). Однако подобные изречения могут иметь особый смысл для человека, который в детские годы подвергался психологическому (эмоциональному/моральному) насилию. Последствия могут быть далекоидущими, зачастую бросающими тень на нашу юность и взрослую жизнь. Большинство жертв эмоционального насилия в более зрелом возрасте сталкиваются с проблемами в самооценке и создании отношений с другими людьми. А некоторые бывшие жертвы такого насилия во взрослой жизни вынуждены бороться с психическими расстройствами.

Мы попросили участников нашего сообщества по поддержанию психического здоровья (mental health community) назвать одну вещь в их теперешней, взрослой жизни, которая коренится в эмоциональном насилии, перенесенном ими в детстве.

И вот что рассказали наши читатели:

(Я бы хотела, чтобы родители видели меня, как я есть... а не тем, кем я не стала).

«Я ненавижу конфликты, не выношу внезапных громких звуков, окриков и любые формы агрессии. Всё это мгновенно вызывает у меня реакцию “дерись или беги” [fight or flight]».

«Я не умею принимать комплименты. Когда кто-то говорит мне комплимент, я или бормочу неразборчивое “ммм, угу” или просто смущенно улыбаюсь. Только сейчас поняла, почему так. В детстве люди подмечали только мои ошибки, а не достижения. И теперь мне тяжело принимать комплименты».

«Я во всем и всегда – суперотличник. Мне до сих пор необходимо доказывать, что я чего-то стóю. Я одержим идеальным выполнением задачи или работы. А после этого – одержим самоедством по поводу того, что можно было бы сделать еще лучше. Меня чересчур волнует мнение других людей».

«У меня всегда такое чувство, будто я всё делаю не так… Меня трудно убедить в том, что я делаю что-либо хорошо».

«Я привыкла постоянно и за всё извиняться. Если кто-то не отвечает на мою смску, я уверена, что это потому, что я чем-то расстроила этого человека – и я извиняюсь. Если я чего-то прошу, и люди раздражаются – я извиняюсь. Всё превращается в ситуацию, когда виновница – я».


«Я, по сути, отшельник. Мой дом – моя крепость. Я страдаю пограничным расстройством личности [borderline personality disorder, BPD — расстройство личности, характеризующееся импульсивностью, низким самоконтролем, эмоциональной неустойчивостью, высокой тревожностью и сильным уровнем десоциализации] и пост-травматическим стрессовым расстройством [post-traumatic stress disorder, PTSD — ПТСР, тяжёлое психическое состояние, которое возникает в результате единичной или повторяющихся психотравмирующих ситуаций]. Трудно работать, заниматься в школе – даже просто участвовать в жизни, если каждый раз, как только пытаешься посвятить себя чему-то, – нестерпимо хочется выбежать через ближайший выход и отдышаться. Я постоянно боюсь всех вокруг».

«Я не умею доверять людям. Держу их на расстоянии. Никогда по-настоящему не подпускаю к моей жизни. Я не позволяю им знать о моих проблемах со здоровьем и психическом расстройстве. Если же я с кем-то делюсь – это бывает редко, и обычно это люди, которых я знаю много лет. Мне требуется долгое время, чтобы возникло доверие».
(Я отчаянно хочу кому-то доверять). 

«Нерешительность. Кажется, что каждый выбор, который я делаю – ошибочен, даже если я выбираю вариант, который мне все советуют... Я боюсь иметь детей – потому что не хочу “запутать” и “испортить” своего ребенка».

«Я избегаю высказывать что-либо, с чем другие могут не согласиться. Таким образом я никогда не бываю сам собой. В любой ситуации я надеваю маску полной нейтральности, потому что боюсь, что иначе кто-то будет негативно настроен против меня».

«Я постоянно в оборонительной позиции, что со стороны выглядит как холодность или недоброжелательность. Еще я “играю”, распространяя вокруг массу негативности – думаю, это мой барьер, чтобы меня не обидели, не задели».
(Я ненавидела моё детство)

«У меня трудности с приятием любых проявлений любви, потому что, когда я росла, проявление любви всегда влекло за собой дополнительные условия или использовалось как инструмент для манипуляций. Я не верю, что другие способны полюбить меня безусловно, поэтому я прячу какие-то стороны моей личности, никогда не позволяя себе испытать ту уязвимость, ранимость, которую влечет за собой любовь».

«Я испытываю потребность угождать всем, кого считаю “авторитетом” – поэтому мне нелегко добиться, чтобы удовлетворялись мои собственные потребности. Я слишком усердно стремлюсь к совершенству, которого не существует, – и в итоге расслабляюсь, когда слишком многое не отвечает высоким стандартам».

«Я замечаю, что склонен объяснять, оправдывать каждый свой шаг. Я объясняю, почему я купил то-то и то-то, почему сделал то, что сделал, и т.п. Я чувствую, что людям кажется, будто я им лгу – поэтому я обязан давать им подробные объяснения. Еще есть чувство, что скажи я кому-нибудь “нет”, и они меня возненавидят. И поэтому, даже если это причиняет неудобства мне самому, я всегда говорю “да”».

«Я избегаю обращаться за помощью, потому что я никому не доверяю. Я уверена, что если кто-то предложит мне помощь – то потом обязательно попросит что-то взамен. У меня есть приятели, но лучшего друга нет. Я держу людей на расстоянии. Моя “стена” автоматически блокирует любого».

«У меня проблемы с привязанностью, доверием, а еще я параноидально боюсь, что все меня бросят. В основном это следствия моего пограничного расстройства личности [borderline personality disorder, BPD — характеризуется импульсивностью, низким самоконтролем, эмоциональной неустойчивостью, высокой тревожностью и сильным уровнем десоциализации]. Эти проблемы подстегнул и мой неожиданный развод».

«Я крайне стеснительна на людях, мне всегда трудно заявить о праве выразить мнение о чем-либо. Я уверена, что никто не захочет меня слушать».


«Я не допущу, чтобы кто-то увидел “плохую” сторону моей личности».

«Я уверен, что недостаточно хорош, недостаточно умен. В детстве мне постоянно так говорили... Я поступил в университет, чтобы доказать себе, что умен. Но в глубине души, как отрава, остается напоминание: ты недостаточно хорош, недостаточно умен».

«Всё моё детство – постоянное эмоциональное насилие. Мне невероятно трудно согласиться с тем, что в моей жизни есть люди, которые по-настоящему обо мне заботятся, которым я важен. Вот это самое страшное. Я сам себя считаю ничтожеством – так с какой стати обо мне станет беспокоиться кто-то другой?»

«Мне трудно смотреть в глаза людям. Когда я с кем-то разговариваю, то постоянно гляжу в сторону. Я очень легко пугаюсь, и мне требуется немало времени, чтобы дождаться, пока успокоится сердцебиение».

«У меня крупные проблемы, связанные с тревожностью и депрессивным состоянием, из-за моего детства. Самое сложное – то, что я не способен нормально общаться; не знаю, как выражать мои чувства в разговоре с другими людьми, – потому что я привык просто скрывать свои чувства; мне не позволяли рассказывать о своих переживаниях. В напряженных ситуациях меня начинает тошнить, мне неуютно, уровень тревожности зашкаливает. Несомненно, от детства у меня осталось много психологических шрамов; это побороть труднее всего».

«Я никогда, никогда не сопротивляюсь. Я могу изгнать неприятных или опасных людей из моей жизни при помощи хороших друзей и специалистов. Но едва возникает реальный конфликт, в котором кто-то меня атакует... я полностью закрываюсь. Я безропотно позволяю всему, что они говорят, выливаться на мою голову – пока атакующая сторона сама не истощит свои силы. В юности именно так мне и приходилось поступать. Сопротивляться, отвечать – было гораздо хуже. Я приучился давать нападающему вволю выкричаться на меня».

«Я во всём виню себя. Мне постоянно приходится сдерживать желание саму себя излупить. Я также все время борюсь с чувством, что я недостаточно хороша. Поэтому всё – школа, свидания, поиск работы – дается мне очень тяжело».

«Я по-настоящему не знаю, ктó я или чтó я действительно думаю. Практически всё, сказанное мной, кажется мне ложью, которую я сфабриковал именно по этой причине. У меня серьезные проблемы с попытками определить, чтó я чувствую».

«Было несколько проблем. Но главная – резкости и нападки в соц-сетях. Это длилось годами. Я публиковал противоречивые и злобные статусы, просто из-за бушевавшего внутри меня гнева. У меня сохранились смски к другу, в которых я описывал состояние этой тревожащей ярости в моей груди. Психологическое насилие, от сверстников в школе до членов семьи, сильно тебя калечит. В итоге я нашел психотерапевта, который сумел мне помочь. Но я прошел долгий путь».

источник: Things You Do as an Adult When You've Experienced Childhood Emotional Abuse

* * *
Ребенок, подвергаемый психологическому насилию, иногда чувствует себя в собственном доме словно призрак. Он ходит по коридорам, общается (как умеет) с людьми в этом доме... но чувствует, что на самом деле его никто не замечает.
Или не видит.
Или не понимает.
Или не любит.

Вне дома люди этого ребенка видят. И снаружи все эти соседи, друзья семьи, родственники и школьные учителя – все видят блестящее семейство, образец ячейки общества, все уверены, что дети в этом семействе – любимы и окружены заботой.
Но когда закрыты двери и шторы, родители становятся самими собой – и ребенок исчезает.
Он чувствует себя таким одиноким и никому не нужным.
Дом должен быть местом для любви, радости, игр, утешения и заботы. Но для эмоционально заброшенного (emotionally neglected) ребенка дом – это место, где тебя не видят и не слышат.

А родители замечают твое присутствие только тогда, когда им от тебя что-то нужно.

Склонные к психологическому насилию родители – это вовсе необязательно шумные, яростные буффоны или вопящие карикатуры. Некоторые издеваются над своими детьми посредством полного их игнорирования.

отрывки, источник
(Я бы хотела, чтобы родители сказали мне "Я тебя люблю"... Не помню, чтобы они хоть раз это говорили!)
* * *
На протяжении десяти лет я подвергалась психологическому насилию.
Впервые в жизни я сейчас ощущаю насилие не внешних сил, а только мыслей, всё еще проплывающих в моей голове. Странно, что никто другой ежедневно не принижает и не критикует меня – и я обнаруживаю, что мне этого снова хотелось бы. Как бы странно это ни звучало.

Вырвавшись из-под спуда насилия, я думала, что стану легче, счастливее, более владеющей собственной судьбой. Но на деле не всегда так. Насилие всё еще тут, со мной. Сказанные слова плавают в голове и продолжают сводить с ума. Несмотря на то, что у меня теперь есть прекрасный бойфренд, который ежедневно говорит мне, какая я хорошая, красивая, как он меня любит – я все равно не могу стряхнуть ощущение того, что я недостаточно хороша.
Годами у себя дома я слышала такие фразы:
«Не удивительно, что у тебя нет друзей».
«Ты чокнутая».
«Да кто тебя замуж возьмет?»
«Твое место в психушке».
«Ты ведешь себя, как двухлетний ребенок».
«Ты испорченная стерва».
«Ты шлюха».
«Ты эгоистка. Тебя ничего не заботит. Лентяйка».

Худшее в психологическом домашнем насилии – это то, что тебе никто не верит. Члены моей семьи вели себя с остальными людьми так мило и добродушно, что я выглядела лгуньей. В школе друзья считали, что проблема – во мне, и что мои родные просто обо мне беспокоятся.

Сказанные ими слова до сих пор звучат во мне. Чувства никчемности, стыда, печаль и боль – всё это живо. Не знаю, исчезнут ли они когда-нибудь, но я очень на это надеюсь. Надеюсь, я всё переживу и смогу быть счастливой. Может быть, я всё же должна простить моих родных, – но я не знаю, как.

отрывки, источник

Перевод с английского – Елена Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

В качестве иллюстраций - открытки проекта PostSecret

Saturday, April 29, 2017

Чья цитата? / Who Really Said That?

Автор: Кори Робин (Corey Robin) – профессор политологии в Бруклинском колледже Городского университета Нью-Йорка и учебного центра CUNY

Однажды в прошлом семестре я пожаловался моей жене Лоре на мелкую ссору у нас на кафедре. Подробностей не помню, спор был глупый, но он меня очень задел. Разъедал изнутри (ссоры в научной среде столь же часты, как сноски/ подстрочные примечания, и относиться к ним следует спокойнее).
Выслушав меня и выразив необходимое сочувствие, Лора сказала: «С кризисом способен справиться каждый дурак; повседневная жизнь – вот что нас изматывает».
Я озадаченно посмотрел на нее. «Чехов», — добавила она.
На смену озадаченности пришло удивление. «Чехов», — кивнул я. Удивление сменилось недоверием: «Чехов?»

И мы сделали то, что делают многие супруги на грани спора: погуглили. И действительно, в сети была куча результатов; и большинство ссылок на самом деле приписывают эту фразу Чехову. Но где именно он это сказал? Ни в одном результате поиска (по крайней мере, среди найденных нами), не было ссылки на пьесу, рассказ, письмо, дневниковую запись, в которых бы Чехов или кто-либо из его персонажей произнесли эту фразу.

Я решил порыскать еще. Но потом остановил себя. Я понял, что со мной такое уже бывало. Я был в мире WAS (The Wrongly Attributed Statement), в сфере изречений неверно приписываемого авторства.

Фальшивые цитаты (Wrongly Attributed Statement, изречения, ошибочно приписываемые кому-то из известных людей) — феномен, с которым я сталкиваюсь слишком часто. Впервые это случилось со мной в 2000 году, когда я писал статью для журнала Lingua Franca и пытался найти источник остроты Черчилля: «У того, кто в 20 лет не социалист, нет сердца; у того, кто в 30 лет не консерватор, нет мозгов». Однако все найденные ссылки на цитату приводили меня к новой ссылке. «А» ссылался на «Б». Я находил «Б», но выяснял только, что «Б» ссылается на «В», который цитирует «Г». А «Г» ссылался на «А». Сборники цитат ссылались на другие сборники с цитатами. Я размещал онлайн запросы, но ученые либо не знали ответа, либо утверждали, что это сказал кто-то другой. Любимыми кандидатами были Бриан (Briand) и Клемансо (Clemenceau), но когда я начал искать среди их изречений, то угодил в ту же кроличью нору цитат. Отчаявшись, я позвонил редактору составленного Джоном Бартлеттом (John Bartlett, 1820-1905) справочника Familiar Quotations («Знакомые цитаты»); кажется, то был Джастин Каплан (Justin Kaplan, 1925-2014). Он сказал мне, что Черчилль не мог быть автором этой фразы. Для меня этого было достаточно. Что еще я мог сделать?

Ложно-приписываемые цитаты — это не вещь, это ощущение. Некая цитата годами плавает у вас в голове в сумраке уединения. Однажды вы решаете использовать ее в книге или статье. Вы разыскиваете эту цитату, чтобы привести дословно и сослаться на первоисточник. Однако находите вы множество вариантов и ни единого правдоподобного источника. Вы продолжаете поиск, но обнаруживаете, что никто никогда такого не говорил (по крайней мере, никто из знаменитостей). Вы ищете дальше, хотя бы для того только, чтобы как-то компенсировать уже потраченное время. Если повезет, в конце концов вы отыщете того, кто это сказал – как правило, человека, о котором никогда не слыхали. А чаще всего выясняется, что этой фразу и вовсе никто не произносил.

Фальшивые цитаты разочаровывают вдвойне, поскольку всегда слишком поздно выясняется, что вы попали на ложный след. Причина тут в том, что такие цитаты изменчивы и легко приспосабливаемы, совсем как обычная простуда. Вначале трудно понять, простужены вы или нет, и во что простуда выльется – в один неприятный день или в неделю постельного режима — и то же самое бывает в первое мгновение, когда сталкиваешься с ложной цитатой. Вы задаетесь вопросом: будет ли это минутный поиск или тщательное расследование длиною в месяц, работа на час или труд без конца?

Существует три основные вида ложно-приписываемых цитат.
WAS (Wrongly Attributed Statements) I — это адаптация или комбинирование одного или более высказываний одного или более людей, которые могут быть или не быть знаменитыми.
WAS II — это высказывание малоизвестного человека, приписываемое другому человеку, причем неизменно более знаменитому.
WAS III — это фраза, которой никогда не произносил никто (из всех, кого мы знаем). Этот вид не следует путать с анонимными высказываниями, которые можно найти в сборнике Бартлетта. WAS III — это суждение метафизически неопределенного статуса (острота, которой не было), зависшее где-то между воздухом и эфиром, цитируемое, но никому не приписываемое (по крайней мере, достоверно), даже Анониму.

Несмотря на всё вызываемое ими раздражение, WAS I и WAS II хотя бы обещают удовлетворение. Заранее ничего не знаешь, но в какой-то момент можешь установить, что Х никогда такого не говорил, и что, возможно, это говорил Y. Или что Х и Y говорили нечто схожее по смыслу, чем и объясняется само возникновение ложно-приписываемой цитаты.

Возьмем следующую ложно-приписываемую цитату: «Единственное, что нужно для триумфа зла, — это чтобы хорошие люди ничего не делали». ("The only thing necessary for the triumph of evil is that good men do nothing.")
Ежечасно в Twitter'е (время суток неважно) кто-нибудь размещает эту фразу и приписывает её Эдмунду Берку (Edmund Burke, 1729–1797).
Если вы захотите её процитировать, то после некоторых розысков обнаружите, что Берк в своем памфлете «Мысли о причине нынешнего недовольства» (Thoughts on the Cause of the Present Discontents) писал:
«Когда объединяются плохие люди, хорошим тоже следует объединяться; в противном случае они падут один за другим, сделавшись не вызывающими жалости жертвами низменной борьбы». ("When bad men combine, the good must associate; else they will fall, one by one, an unpitied sacrifice in a contemptible struggle.")
Вы выясните также, что Джон Стюарт Милль (John Stuart Mill, 1806 – 1873) в его выступлении в Сент-Эндрюсском университете, сказал:
«Для достижения своих целей плохим людям достаточно лишь, чтобы хорошие люди просто смотрели и ничего не делали». ("Bad men need nothing more to compass their ends, than that good men should look on and do nothing.")
Чего вы не найдете, так это фразы Берка: «Единственное, что нужно для триумфа зла, это чтобы хорошие люди ничего не делали».
После многочасового поиска это принесет хотя бы некоторое удовлетворение.

Или вот это: «Конец войны виден только мертвым». ("Only the dead have seen the end of war.").
Так сказал Платон, — если верить генералу МакАртуру, Имперскому военному музею, а также [исторической военной кинодраме] «Падение „Черного ястреба“» Ридли Скотта. После некоторых изысканий вы выясните, что Платон этого никогда не говорил. А вот Джордж Сантаяна (George Santayana, 1863–1952) говорил. В своих «Английских монологах» (Soliloquies in England). (Похоже, нашей культурной индустрии следовало бы ввести проверку фактов).

Но это не единственная радость, извлекаемая из WAS I и WAS II. Есть еще наслаждение страданиями других, с которым вы понаблюдаете, как кто-то лезет в ту самую кроличью нору, из коей вы только что выбрались. Когда я рассказал читателям блога Crooked Timber, куда я иногда пописываю, о моих приключениях с цитатой Черчилля, несколько комментаторов стали клятвенно заверять, что это изречение на самом деле принадлежит Франсуа Гизо (François Guizot, 1787–1874); французский историк, критик, политический и государственный деятель). Улыбаясь и вздыхая, я попросил указать первоисточник. Мне прислали массу интернет-ссылок, но ни одна не вела к тексту со словами самого Гизо.

Не так давно я рассказал читателям моего блога, что Эдмунд Берк никогда не произносил фразы о хороших людях, которые бездействуют. На следующий день один из комментаторов взорвался: «Любой, кто прочитал „Размышления о революции во Франции“ (Reflections on the Revolution in France) скажет вам, что он, Берк, ГОВОРИЛ это».
Когда кто-то возразил, что [автор справочника цитат] Джон Бартлетт доказывает противное, первый комментатор пошел «ва-банк»: «Пожалуйста, прочтите „Размышления“, тогда и поговорим». Несколько читателей снова ему возразили, и, поскольку больше мы этого комментатора не слышали, могу предположить, что он последовал своему совету и укрылся в кусты позора.

WAS III удовлетворяют в гораздо меньшей степени: это высказывания, которых никогда не произносили известные нам люди. Эти ложно-приписываемые цитаты оставляют вас в волнениях и сомнениях.
Я по сей день не знаю, как возникло высказывание о 20-летних либералах и 30-летних консерваторах, а также кто произнес фразу об изматывающей повседневности (если её вообще произносили).
Насколько мне известно, может существовать гниющий в каком-нибудь забытом архиве туманный текст, в котором Черчилль выпаливает свою остроту, или Чехов бормочет о своем прозрении. Когда речь идет о WAS III, нет ничего прочно устоявшегося.

Но WAS III попросту указывает на еще бóльшую неопределенность, зависшую над WAS I и WAS II.
Разумеется, я могу с высокой степенью уверенности утверждать, что Эдмунд Берк в своих «Размышлениях» никогда не писал: «Единственное, что необходимо для триумфа зла, это чтобы хорошие люди ничего не делали». Но я не читал всего Берка. Как я могу быть уверен, что он не говорил или не писал этого где-нибудь еще? Не читал я всех текстов Платона и Чехова, а также всех рассказов о Берке, Черчилле и Чехове. Может быть, я могу положиться на цифровые архивы, но можно ли быть уверенным, что они полные и окончательные? Чаще всего я вынужден рассчитывать на авторитет специалистов. Но даже с их помощью доказать обратное трудно.

Ложно-приписываемые цитаты заставляют осознать, каким полем битвы может оказаться цитирование. С одной стороны, люди взывают к власти великих и праведных, чтобы добавить веса своим излюбленным выражениям. С другой стороны, педанты вроде меня, дабы сбросить этот вес, полагаются на авторитет величия и праведности другого рода.
У первых есть свои вебсайты, а у меня свои (лучший сайт — «Сыщик цитат»/ Quote Investigator, который ведет Гарсон О’Тул [Garson O'Toole, литературный псевдоним доктора наук из Йельского университета]; «Йельская книга цитат» (Yale Book of Quotations), написанная Фредом Шапиро (Fred Shapiro) — наиболее полный и надежный печатный источник, в котором в полной мере использованы онлайн-ресурсы). Цитирование — это битва опыта и знаний, в которой люди как бы ученые выступают против людей как бы неученых, но она демонстрирует, насколько все мы зависим от авторитета людей, которые, мы думаем и надеемся, знают лучше.

Неудивительно, что цитирование превратилось в поле боя авторитетов. С тех пор как дьявол процитировал Священное Писание, цитаты от знающих являются территорией борьбы. (Спросите у любого марксиста). Но интересен неожиданный поворот: зачастую признаком высшей чувствительности считается небрежное цитирование, а не точное воспроизведение цитаты.

Задолго до того, как Ли Сигель (Lee Siegel, писатель и критик) превратил его в синоним жалкого и своекорыстного троллинга, термин «спреццатура» (sprezzatura; нарочитая небрежность, ит.) был известен как искусство непринужденной, естественной речи или действий.
Мой друг Джефф Шоулсона (Jeff Shoulson), профессор из университета в Коннектикуте, говорит, что в эпоху Возрождения люди с положением приправляли свои высказывания толикой неверных цитат знаменитых писателей – просто чтобы выглядело так, будто они не сверялись с источником накануне вечером.
В качестве аристократической версии помятой элегантности из рекламы одежды, нарочитая небрежность-«спреццатура» была призвана передавать грацию и изящество, достигаемые без усилий, — противоположность унылому усердию и зубрежке высшей школы.
Я давно подозревал, что Лайонел Триллинг [Lionel Trilling, 1905-1975; литературный критик, эссеист, преподаватель] стремился именно к такой «спреццатуре», когда в начале эссе «Либеральное воображение» (The Liberal Imagination) писал: «Гёте где-то говорит, что такой вещи как либеральная идея не существует, есть лишь либеральные настроения» ("Goethe says somewhere that there is no such thing as a liberal idea, that there are only liberal sentiments."). В поисках источника см. №№216 и 217 его «Максим и размышлений». И – да, я посмотрел.

Именно такого рода манерность, – а также ссылки на авторитеты – привели меня к тому, что с годами я стал более благожелателен к ложно-приписываемым цитатам. Я больше не считаю их надоедливыми или отчаянными взываниями к авторитетам. Теперь я вижу в этом своеобразную демократическую поэзию, гениальность, излучаемую массами. Мы признаем пользу краудсорсинга [crowdsourcing; привлечение к рабочему процессу неквалифицированных работников-добровольцев; расходы на содержание таких сотрудников сведены к минимуму]. Так почему не признать красоту краудрайтинга (crowdwriting), коллективного сочинительства? Кто-нибудь известный произносит нечто замечательное: «Когда дурные люди объединяются, хорошие должны взаимодействовать» ("When bad men combine, the good must associate"), — а какой-то позабытый острослов (или острословы), методом проб и ошибок, переделывает эту фразу в нечто еще более изысканное: «Единственное, что необходимо для триумфа зла, — чтобы хорошие люди бездействовали».

Хорошо, что мы помним подделку, а не оригинал. Подделка лучше — и это мы её создали.

источник

Перевод с английского – Елена Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

upd - по следам статьи

Tuesday, November 22, 2016

Моби: Специализация – для насекомых/ Specialization is For Insects

Отрывки; источник (май 2011 года)

Моби: Вообще-то я фотографирую столько, сколько занимаюсь музыкой.

Когда мне было лет 9, мой дядя дал мне первую фотокамеру, Nikon F. Он (Joseph Kugielsky) был профессиональным фотографом, и мне казалось, что это – самая гламурная работа на свете. Помню, получив от него фотоаппарат Nikon F, я чувствовал, что меня одарили боги.

На фото: Берлин. Для меня есть что-то успокаивающее в облике офисных зданий в 4 часа утра, – когда горит свет, чтобы могли работать уборщики.

Фотографии, собранные в книге Destroyed, сделаны во время гастрольных поездок (а песни для одноименного альбома написаны тогда же, в странноватых гостиничных номерах). Мне хотелось сделать сборник снимков с гастрольных туров, потому что гастроли – это нечто странное. Многие люди думают, будто гастрольные поездки – нечто неизменно гламурное, но на самом деле это – нечто неизменно странное и ставящее в тупик.

Чикаго. Страдая бессонницей, я имею возможность наблюдать множество городов ночью, когда все спят, но свет горит. Мне нравится, как выглядит пустой и ярко освещенный город в 3 часа утра.

Я не жалуюсь, но все эти туры по сути своей чуднЫе. Странность состоит в:

• непрерывной кочевой повседневности,

• безымянных и безликих пространствах (кулисы, аэропорты, гостиницы),

• полной изоляции (гостиничные номера), перемежающейся с полным погружением в море людей (концерт),

• беспрерывном пребывании в искусственных пространствах, созданных другими людьми.

Париж. Еще раз – мне симпатичны фотовозможности, предлагаемые зданиями, освещенными в четыре часа утра для работы там уборщиков. А еще старые бетонные стены красиво подсвечены лампами дневного света.

Я надеюсь, что мои снимки передают мирской, приземленный характер гастрольных турне, перебивку противоположных моментов.

Вот ты в полном одиночестве сидишь в пустом аэропорту; через минуту – летишь над самым прекрасным пейзажем планеты; вот ты стоишь один за кулисами – через минуту ты на сцене, перед 75 тысячами людей. Именно эти контрасты и странности я хотел передать на этих своих фотографиях. Гастрольные турне – непрерывное раскачивание от полной пустоты до абсурдной полноты, тесноты; от полной безжизненности – до полного изобилия.

На фото: Вена. С одной стороны, меня приводят в замешательство все эти квази-пустые местные аэропорты. Но в то же время мне они кажутся необычно красивыми и умиротворяющими. Будто всё кончилось – и так и останется навечно.

* * *
«Мы должны учиться выстраивать самооценку на основании по-настоящему важных, значимых вещей — творчество, семья, друзья, здоровье, а не на мнении и оценках каких-то неизвестных людей». - Моби

Моби: Я начал фотографировать лет в 10, когда мой дядя, Джозеф Кугельский (Joseph Kugielsky), фотограф в изданиях New York Times и National Geographic, подарил мне мой первый фотоаппарат — Nikon F. В колледже я провел немало времени в затемненной комнате, проявляя пленку, но потом главное место в моей жизни заняла музыка.

Года четыре назад, примерно в 2010-м, я снова начал фотографировать – это было во время длительного турне с моим новым альбомом. Я старался следовать руководящему этоcу [ethos, характер, преобладающая черта, дух – Е.К.] моего дяди-фотографа: фиксируй то, что замечаешь ты – и чего не видят другие.

Для меня гастрольные турне, с их совершенно противоположными ситуациями (сейчас ты находишься перед громадной толпой, а через какое-то время – сидишь в полном одиночестве в аэропорту или в безликом номере гостиницы), — всегда были странным жизненным опытом, и мне нравилось запечатлевать такие моменты на пленку.

Занимаясь музыкой, я люблю работать в одиночку, но создавая что-то визуальное, мне нравится вовлекать в процесс моих друзей, люблю этот общинный аспект. Делая фотоснимки, я вынужден соприкасаться с физическим, материальным миром, – тогда как в музыке ты просто управляешь молекулами воздуха.

Даже после того, как за четыре года у меня накопилось немало фотоснимков, я сомневался, стóит ли показывать их кому-то. Сейчас цифровая фотография – в таком изобилии, каждый, кого я знаю – фотограф. Я чувствовал себя дилетантом. Я показал мои снимки друзьям-художникам (Уилл Коттон/Will Cotton, Дамиан Лоеб/Damian Loeb, Том Сакс/Tom Sachs). Их реакция была благосклонной, но я все равно нервничал по поводу показа моих фотографий.

Мне запомнилась цитата из книги американского писателя-фантаста Роберта Хайнлайна (Robert A. Heinlein, 1907-1988):

«Человек должен уметь поменять подгузник, спланировать вторжение, забить борова, вести корабль, спроектировать здание, написать сонет, составить балансовый отчет, возвести стену, утешить умирающего, выполнять распоряжения, давать распоряжения, взаимодействовать, действовать в одиночку, решать уравнения, проанализировать возникшую проблему, грузить навоз, программировать компьютер, говорить вкусную еду, эффектно драться, красиво умирать. Специализация – для насекомых».

[“A human being should be able to change a diaper, plan an invasion, butcher a hog, con a ship, design a building, write a sonnet, balance accounts, build a wall, set a bone, comfort the dying, take orders, give orders, cooperate, act alone, solve equations, analyze a new problem, pitch manure, program a computer, cook a tasty meal, fight efficiently, die gallantly. Specialization is for insects.”]

Я уяснил для себя из этой цитаты следующее: чтобы жить по-настоящему творчески, необходимо экспериментировать во всевозможных областях. Это сложно, поскольку в таком случае всегда рискуешь выставить себя дилетантом. Но я решил: лучше попытаться, даже рискуя потерпеть крах.

Моё изначальное нежелание демонстрировать собственные фотоснимки подпитывалось, видимо, страхом, что меня будут критиковать. Но мы живем в таком мире, где каждый, чья работа становится достоянием публики, неизбежно подвергнется критике. Серьёзно – нельзя принимать критику слишком близко к сердцу, потому что много злобного и язвительного написано об очень многих! Печально, когда люди занимаются саморедактированием или сдерживают свои творческие порывы из страха, что какая-то мелкая душонка может написать о них разные пакости. Мы должны учиться выстраивать самооценку на основании по-настоящему важных, значимых вещей — творчество, семья, друзья, здоровье, а не на мнении и оценках каких-то неизвестных людей.

Существует какое-то смирение, униженность – в том, чтобы создавать нечто новое и подвергаться риску публичного осмеяния. Однако мне кажется, у меня довольно высокий порог чувствительности, когда речь идет о стыде и унижении.
Ну, правда, задайтесь вопросом: что самое худшее может произойти? В худшем случае кому-то не понравится созданное вами. У вас все равно останутся друзья, семья, здоровье и свобода. Так отчего не попробовать что-то новое? Даже наихудший вариант – не так уж плох.


Отрывки; источник; 2014

Перевод с английского – Елена Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Все фотографии - Моби; источник

Мемуары Моби - книга сорвиголовы/ Moby, Porcelain: A Memoir

Май 2016; источник

Американский диджей, композитор и певец Моби, работающий в разных жанрах, выпустил свою автобиографию. Книга под названием «Фарфор: мемуары» (Porcelain: A Memoir) охватывают период с 1989 года, когда Ричард Мелвилл Холл (настоящее имя музыканта) начал делать первые записи, по 1999 год: именно тогда вышел один из самых популярных альбомов Moby, Play.
То есть речь идет о жизни Моби с 23-х до 33-х лет.

В книге много небезопасного секса, океаны алкоголя, а также рейвы, смерть, тараканы и знаменитости.
Моби, которому сейчас 51 год, говорит: «Я до сих пор узнаю себя в том парне, спотыкающемся на жизненном пути и не имеющем сторонней помощи. Был энтузиазм и хорошая рабочая этика, но в итоге – полная тупость и постоянная растерянность. Как снежный ком, катящийся с горы: сначала он чистенький, но в итоге на него налипают мертвые белки, палки, камни, резиновые сапоги и всякая дрянь. Таким снежный ком попадает к подножью горы, – но разве он хоть отчасти напоминает свой изначальный вид?»

Это книга сорвиголовы. Вообще, признаётся Моби, после её прочтения на меня начинают поглядывать по-другому:
«Чувствуешь себя странновато, когда на тебя так смотрят: вроде бы, понимающе, но в то же время озабоченно, типа, ты как, чувак, в порядке?
Я хотел, чтобы каждая глава была как отдельный анекдот из жизни, который можно рассказать, сидя в баре. Этакая квази-диккенсовщина. Наивный парнишка приезжает в большой город из провинции – и всё идет наперекосяк. Писать было чем-то настоящим, правдивым, а реальность казалась вымыслом. Это было как путешествие во времени».
(Моби, молодые годы - источник)

«Фарфор» – это отчасти любовное послание, адресованное старому Нью-Йорку:
«За те десять лет город полностью изменился. В 1989-м это был старина Нью-Йорк... дешевый, неблагополучный, с убийствами и пожарами... А к концу 1990-х – тут тебе Джей Зи [рэппер, бизнесмен и инвестор], приватизированное жилье и продажа алкоголя бутылками».

Моби понадобилось немало времени, чтобы разлюбить Нью-Йорк. Но у него получилось: он бросил пить, и любовь прошла.
«Я шел по Орчад Стрит, был один из дерьмовых дней, два градуса, гололед, серый снег. Легко захандрить... В Нью-Йорке я был старым добрым алкашом, это без вопросов. Пойдешь выпить пару стаканчиков, – а приходишь в себя в 8 утра, в твоей квартире – куча незнакомых людей и пакетов с наркотиками... Ты выпил минимум 15 порций бухла и занимаешься сексом с незнакомой девицей. Всё бы неплохо, но это происходило, когда я предпринимал попытки пить умеренно. К тому же, мне казалось, что я отправляюсь навстречу великим приключениям, – а на деле я просто переходил из бара в бар на Ладлоу-стрит».

Итак, Моби стал трезвенником и переехал в Лос-Анджелес. Некоторое время он жил в старом доме легендарного Марлона Брандо, настоящем замке, но вскоре почувствовал, что для него это излишне просторное жилье. Сейчас Моби живет в доме с тремя спальнями – в одной находятся его музыкальные инструменты и аппаратура, в другой – тренажеры, в третьей он спит.

Начинается книга с эпизода о его матери. Она работает в прачечной самообслуживания, она несчастная и злая; а он сидит в машине, ожидая окончания её смены. Ему 10 лет. Он мог бы написать гораздо больше о своем нелегком детстве: «Там хватило бы на пять мемуаров». Отец погиб в автокатастрофе, связанной с вождением в нетрезвом виде. Моби тогда было 2 года. Семья его матери была богатой (дед руководил успешной компанией на Уолл-стрит), но мать хотела жить сама по себе.
«Иногда мы незаконно занимали пустующие дома с тремя-четырьмя другими хиппи-наркоманами и какими-нибудь музыкантами, играющими в подвале. Звучит весело, но когда ты четвероклассник, пытающийся делать домашнюю работу, – а тут же на кухне народ курит траву или дерется...»
Часто Моби с матерью останавливались у её богатых родителей в Дарьене, штат Коннектикут – было мило, но мальчик постоянно стыдился своей бедности.

(На фото - Моби с матерью, на нем её парик, который она вынуждена носить из-за сеансов химиотерапии, 1997 год)

Во второй части мемуаров мать Моби умирает от рака – и происходит странный, почти неправдоподобный случай, связанный с её похоронами:
«Я так ясно всё это помню. Кто-то оставил у меня дома электронные часы с будильником, это самая надежная вещь на свете. И так понятен и прост в использовании. Вечером накануне дня похорон матери я завожу будильник. И эти самые надежные часы в мире оказались выставленными на 21 час вперед. Единственное, как такое могло случиться – ночью я встал и в состоянии беспамятства перевел часы на 21 час вперед... чтобы пропустить похороны... Наверное, что-то в моем подсознании сказало мне, что это единственный допустимый способ не идти на её похороны...
Она была моей матерью, но важнее то, что она была сестрой моей тётки, и дочерью моей бабушки. Я чувствую вину. Перед ними. А про себя самого ничего не могу сказать, не знаю».

Не знать, что чувствуешь – своеобразный защитный рефлекс.
Моби чудесный собеседник, и в жизни, и на страницах книги, но иногда он кажется обособленным от собственных эмоций.
Когда его мать сообщила Моби, что у неё рак, она также сказала, что у него есть сводный брат. Знакомиться Моби не стал:
«Будь это мой настоящий брат, тогда было бы интересно, но это сводный. [буквально по-английски полубрат (half-brother) - Е.К.]. В смысле генетики, у меня столько же общего с вами и прочими сидящими в этом ресторане, сколько со сводным братом».

«Моя дневная работа – это права животных. Сочинять музыку, писать книги и заниматься подобными вещами – это то, что я люблю, это весело, но работой я это не считаю. Знаете, обычно активизм, общественно-политическая деятельность касается какой-то одной проблемы. Например, кто-то борется за то, чтобы разбить парк на определенном участке. Есть земля, ты устраиваешь там парк, это приносит пользу обществу – это хорошо. Но это ограниченная деятельность. А вот если взять животноводство – сюда входят все проблемы. Здесь и проблема животных – большинство людей, если они не социопаты, согласятся, что мучения животных – это плохо. Но сюда же относится проблема климатических изменений, вырубка тропических лесов, голод – причина его в том, что пищу, которая могла бы идти на пропитание людей, скармливают животным. Сюда же относятся заболевания – сердечно-сосудистые, диабет, рак, эректильная дисфункция...
Деятельность в защиту животных – цель моей жизни. Если бы мне сказали, что моя смерть каким-то образом послужит спасению животных – я бы не раздумывая согласился умереть».
(кадр из видеоклипа на песню Моби Are You Lost In The World Like Me, 2016)

И конечно, есть еще [веганский] ресторан, постоянное испытание для Моби:
«Всё должно быть идеально. Я эмоциональный перфекционист – хочу, чтобы всё было отлично, чтобы люди, пробующие что-то, были максимально удовлетворены, получили идеальный опыт».

В Нью-Йорке у него тоже был веганский ресторан, под названием TeaNY. Он открыл его в 2002 году со своей тогдашней спутницей. Всё пошло не так – они вскоре расстались, и он не знает, что и как сейчас с тем рестораном.
Длительные отношения – не самая сильная сторона Моби. Отчасти причина коренится в его трудных отношениях с матерью:
«Если в детстве тебе все время стыдно, вырастая, ты становишься постоянно стыдящимся взрослым. И сближаясь с людьми, тебе кажется, что ты всегда должен выглядеть в наилучшем свете – иначе ты никому не понравишься. Есть громадное желание близости – и такой же сильный страх, боязнь другого человека. Начинаешь с кем-то сходиться, они делают нечто далекое от совершенства – это провоцирует приступ паники, и ты удираешь... Под “ты” я имею в виду себя, конечно».

Сейчас у Моби отношения, длящиеся восемь месяцев – первые серьезные отношения за 10 лет. Кажется, всё в порядке, но совершенно уверенно он сказать не может. Моби называет себя «космическим пришельцем или роботом с эволюционной неполноценностью» (“developmentally disabled space alien or robot”).
Он не планирует иметь детей: «Конечно, если моя подруга забеременеет – я с радостью буду помогать и поддерживать. Но не могу сказать, что мне этого очень хочется».
После возвращения тура связанного с выходом его книги Моби собирается взять в приюте пару собак.

Моби, несомненно, самый непритязательный мультимиллионер из всех, кого я видела. Он скромный. Он выглядит так, как всегда: рубашка поверх футболки, творчески непарадный вид, нероскошный. Он даже ничего не делал со своими зубами – а в Лос-Анджелесе такое почти подлежит уголовной ответственности. По поводу денег Моби заметил, что «материализм не работает», никого не делает счастливее:

«Я люблю читать и ездить в интересные уголки мира. И чтобы у меня было время – думать, писать, делать музыку, заниматься общественно-политической деятельностью. Жизнь коротка, у нас в распоряжении – ограниченный объем энергии и времени, и гораздо проще, если постараться быть самим собой».

* * *
Отрывки из интервью, июнь 2016, источник

Как возник замысел этой книги (мемуаров)?

Моби: Лет пять назад я был на вечеринке в Бруклине, и рассказывал там всякие истории о том, каким был Нью-Йорк в 80-е и 90-е годы. Многие из тех, кто был там и слышал мои рассказы, по-настоящему впечатлились – поскольку все они приехали в Нью-Йорк совсем недавно. И кто-то из них заметил: «Такие интересные рассказы, вам следовало бы их записывать». Это дало начало моей книге воспоминаний.

В название книги вынесено название одной из ваших песен, "Porcelain", или были еще какие-то причины?

Моби: Ну, это одна из моих самых известных песен... Потом, фарфор – он такой белый и хрупкий, и я тоже белый и хрупкий. В книге случается рецидив: где-то посередине из трезвенника-христианина я превращаюсь в алкоголика, волочащегося за стриптизершами и часто блюющего во всяческие фаянсовые и фарфоровые унитазы. Так что, по-моему, это подходящее название для книги.

Если бы вам пришлось преподавать в местном («общинном») колледже [двухгодичный колледж, готовящий специалистов средней квалификации для работы на территории местного сообщества], какой предмет вы бы избрали?

Моби: В школе я изучал философию, но диплома не получил. Думаю, был бы преподавателем философии в общинном колледже где-нибудь в Новой Англии [исторический район на северо-востоке США, включает штаты Мэн, Нью-Гемпшир, Вермонт, Массачусетс, Коннектикут и Род-Айленд].

* * *
Отрывки из интервью, июнь 2016, источник:

«Каждый аспект моей профессиональной жизни как музыканта вызывает моё изумление, — говорит Моби. Он всегда говорит тихо и быстро, с чуть вопросительной интонацией. — Я думал, что всю свою жизнь буду делать музыку, которую никто никогда не станет слушать. Думал, что мне придется работать профессором философии в общинном колледже.

(На фото Моби в 9-летнем возрасте; источник)

Дело в том, что я рос в очень бедной семье в очень богатом городе. Так что с раннего возраста я чувствовал себя не в своей тарелке. Обстановка, в которой бы я не чувствовал себя не на своем месте, сбивала меня с толку. У всех, кого я знал, было двое родителей, и это тоже заставляло меня чувствовать себя аутсайдером.

В молодости оставаться трезвым мне помогала привычка. Я перестал пить в 1987-м, стал трезвенником, и до 1995 года мне в голову не приходило выпить или принять наркотики... А потом всё началось сначала, и эти мысли приходили в голову постоянно.

Году в 2006-м я почувствовал, что алкоголизм по-настоящему негативно на меня влияет, причем не только когда я был пьян. Пьянство стало настоящей пагубной привычкой. А до этого алкоголь приносил мне столько радости, что я никогда задумывался о негативных последствиях. Изможденный и похмельный, я садился в автобус, чтобы отправиться в турне, думая: да ладно, я же музыкант на гастролях, нам принято так делать. Было чувство сильного физического дискомфорта, но... в английском языке не хватает слова для определения чувства, когда ты в равной степени и горд, и пристыжен.

[…] Мы живем в обществе, которое стремится сделать вид, будто есть возможность избежать старения и смерти. Но смерть – единственный неоспоримый факт о жизни. Единственная гарантия – то, что каждый человек умрет. В следующую одну восьмую секунды может произойти что-то такое, что помешает нам сделать новый вдох. Кто знает? Это факт пугающий. Есть ли в наших жизнях смысл, значение? По мере старения мы пытаемся понять, что всё это значит – когда мы стáримся, когда перестаем быть привлекательными, молодыми... всё это трудные, пугающие вещи – но не сталкиваться с ними невозможно».

Перевод с английского – Елена Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

См. также:
Моби о защите животных и вегетарианстве;
из интервью Моби (2011, 2016 гг.)

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...